Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

promo anatoliy_121 may 31, 2019 14:12 3
Buy for 20 tokens
Отец и сын. Аркадий Петрович Старый жил себе в Нальчике самой обычной жизнью. Пятьдесят три года. Рост метр семьдесят, вес шестьдесят килограмм, шатен, женат. Сын Георгий заканчивает второй курс на истфаке КБГУ. Аркадий Петрович работал в банке, жена Татьяна трудилась в первой школе учителем…

Гадство однако

Снег идёт. И сразу тает зараза. Так неохота идти куда-то, но я через пару минут выйду и пойду...

А везде будут лужи и грязь. А потом ещё долго ехать на работу через пробки. Хоть тумана нема. Уже хорошо.

Одно плохо - зарплату пока не дали. А уже середина января. Сегодня точно не дадут. Живи как хочешь. Ну и погода дерьмецо.

Автор Юрий Мори (Жуков) Очень драматический рассказ

МАСКАРАД

Листья лежали на лужах как заплатки. Рыжие, бурые, разлапистые кленовые угольники будто стремились отсюда на родину, в Канаду, но далеко не улетели. Не смогли. Не судьба.

У них одна дорога – сверху вниз. Упасть. Сгнить. Добавить грязи на скучные мостовые.

Зато они мешали видеть небо тем, кто смотрит, наклонив голову. Такая вот незадача. И ветер с реки, мокрый ветер, от которого рябит свободные от листьев отражения неба под ногами.

Я так и хожу обычно; в линялом саратовском небе ничего нового, а натыкаться взглядом на маски вокруг… Ну уж нет, увольте. Лучше смотреть вниз.

Хоть что-то вне времени. Мимо пространства.

– Петух ты ряженый! – бензопилой взвизгнула баба неподалёку. Никакой мизогинии, но существа мужеского пола вот так не умеют: подвывая, с присвистом, словно отпуская голос в безумный пляс, вложив в три слова и ненависть, и тоску, и – почему-то – страх.
Однозначно баба.

– Чего это… петух. Не ори ты!

Мужчина. Молодой, прочти юный. Раза в два меня младше. Слышно это по интонациям: неуверенным, ускользающим от прямого столкновения с бензопилой.

– Как есть петух! Понавешал значков, а ногу небось по пьяни где оставил! Не ори-и… – издевательски поддразнила в конце баба. – Хочу орать и буду. Я тебя ещё и ментам сдам!

Я всё-таки оторвал взгляд от кленовых заплаток под ногами. Посмотрел на людей.

Лучше бы и не видел: на низком ящике у ограды вдоль тротуара сидел парень. Не ошибся я по голосу: лет двадцать пять, край тридцать. Из-под камуфляжной куртки полосы тельняшки на вороте, три сиротливые награды – что-то вроде крестов, вырезанных из круга. Не сказать, чтобы «понавешал»: фантазийные инвалиды всю грудь крашеной латунью закалывают. Я уж про мамкиных казаков молчу, у тех вообще беда с мерой и совестью. Папаху им и по паху, если не на плаху – то точно нахуй.

Шеврон на предплечье.

Чёрный, синий, красный. Донецкие полоски.

А акцента нет. Уж я-то хохлов наслушался, были поводы. Не там и не тогда, но да. Иначе они выговаривают, даже кто русские по крови. Этот явно наш, даже не воронежский или белгородский. Волжский говорок, местный, хоть и без пресловутого оканья.

И левой ноги нет. Выше колена отпилили доктора, матерясь и вливая водку в себя и раненого. Штанина неловко подвёрнута. А правая нога на месте, но вместо уместного здесь берца обута почему-то в мягкий дешёвый ботинок. Фетровая дрянь.

У меня бабка такое «прощай, молодость» звала, пока жива ещё была.

– Не ори, тётка! – глухо повторил парень. Русые волосы, почему-то мокрые от пота, хотя осень у нас уже, осень в полный рост, прилипли ко лбу. – Жить-то надо на что-то. Не ворую же…

– Милиция! – заблажила баба. – Попрошайка здеся! Бродяга! Ну-ка документы проверьте, что за петух!

Заклинило её на этой птице, что ли.

Парень молча сопел, поглядывая по сторонам. Щётка светлых усов – старше чтобы казаться? наверное… – шевелилась от беззвучного мата. Но не вслух, воспитанный. Баба тем временем размахивала пакетом, откуда то выныривал, то прятался обратно замотанный в полиэтилен лук.

Вот её возраст сходу не скажу: от пятидесяти и ближе к могиле. Замотанная жизнью, раздражённая, злая. Крашеные кудряшки над поросячьей мордой с висящей на подбородках маской. Цветастая куртка с капюшоном не молодила её, скорее казалась тайком краденой с манекена в магазине вещью.

И вся тётка была такая. Краденая у родителей в детстве, воспитанная по собачьим будкам, замужем без любви и с детьми не от Бога. Печальное зрелище, даже если бы молчала.

А она ещё и голосит.

Мне в горло откуда-то снизу толкнулся горький комок, повисел и рухнул обратно, как бывает от плохой водки. А если это знак?.. Рано судить.

Двое полицейских в мешковатой чёрной форме, таких же тёмных масках, делающих их из служителей закона невнятными могильщиками времён эпидемии, уже проталкивались через небольшую группу зрителей. Пара девчонок снимала всё на телефоны, профессорского вида господин, щурясь, разглядывал награды на груди парня.

Ценитель, наверное. Фалерист саратовский.

– Стршйлейтнтквсов! Что случилось? – осведомился полицейский. Представился он такой скороговоркой, что вычленить оттуда звание и фамилию не представлялось возможным. – Документики попрошу!

Парень так и сидел, набычившись: убирать клочок картона с размытой надписью маркером «Христа ради… Кто сколько… Спасибо» было поздно. Баба охотно полезла в пакет, ныряя толстой короткой ручонкой в лук, то доставая, то пряча обратно криво отрезанный в магазине обглодок розовой колбасы. И кивала, кивала как заводная игрушка, попутно что-то плетя о надоевших мошенниках. О ворах. О ненависти.

Второй полицейский подошёл к парню, наклонился и несильно тряхнул за плечо:
– Паспорт есть?

Тот поднял голову, глянул на равнодушного на самом деле ко всему мента, неловко полез во внутренний карман, звякнув орденами.

– Российского нет… Вот, дэнээр. Там жил. Воевал…

Последнее слово повисло в сыром воздухе, словно ругательство. Он достал красную книжку с некоронованным, будто прижатым сверху тяжестью слов «Донецкая народная республика» двуглавым орлом. Раскрыл её, показывая, но полицейский выдернул документ из руки и, не глядя, сунул в карман.

Мне бы идти дальше, не моя война, не мои проблемы, а… Вот нет же. Слиплось всё в комок, начиная с рухнувшей страны и танцующего по пьянке гаранта, ёбаного капитализма, победившего совесть, людей этих, когда-то самых читающих, а на деле – не люди, а бляди. Знаки… Всё вокруг знаки.

Заслонив картинку от недовольно буркнувшей девчонки, я сделал пару шагов и упёрся в одного из полицейских. В того, что невнятный. Впрочем, второй и вовсе не представился, Бог ведает, какой бы он речитатив издал.

– Я… Ну, типа, свидетель, – сглотнул окончательно горечь во рту, кашлянул. – Эта женщина сама к нему полезла. Не приставал он к ней, не просил ничего.

Видимо, старший, и, по-моему, лейтенант, судя по всему, Квасов смотрел на меня спокойно и равнодушно. В глазах его кусочками линялого неба светилось сакральное знание обо всём, точно у буддиста со стажем. Нирвана в процессе достижения.

От него пахло чесноком, сырой кожей и потом.

– Паспорт есть? – помолчав, спросил он. – Российский. С пропиской.

Куда там работникам колл-центров и прочей коммерческой братии – разработчикам скриптов для клиентов – до обычного саратовского полисмена. У того это впитано с молоком матери и самогоном отца.

Я достал паспорт и протянул ему. Старший лейтенант лениво открыл разворот, привычно глянув на меня, затем на фото.

– Маску поднимите. Ага. Ладно.

Похож, стало быть. Потом он пролистнул чистые страницы до отметки о регистрации. Энгельс. Сойдёт. Размашисто протянул мне обратно, да резко, что из-за края обложки вниз, в лужу, посыпались медицинский полис, зелёный листок СНИЛС и какие-то случайные бумажки.

Спасибо, документы ламинированы, но выуживать из грязи пришлось. Записки так и оставил плавать, недосуг даже выяснять, что там у меня хранилось. Ничего важного, надеюсь.

К листьям их. Прах к праху.

– Идите! – сверху вниз сообщил мне старший лейтенант. – Не мешайте работе полиции.

Я разогнулся, вытирая полис о штанину. Одну сторону, вторую. Спасибо, паспорт не уронили: ни он, ни я.

– Извините, – вдруг сказал он и козырнул. Так же лениво, как и всё остальное, но всё же.

Волна злости во мне качнула пенящимся гребнем и с рокотом прокатилась дальше, не задевая этого усталого мента. Пронеслась сквозь него. Врезалась в бабу, отплёвываясь брызгами, шумя и окатывая её с головы до ног. Но этого никто, конечно, не видел: радостно щерясь кривыми жёлтыми зубами, тётка совала в лицо старшего лейтенанта паспортину в мерзкой розовой обложке.

Будто кусок колбасы отрезала на лету.

Да, это – точно знак. Стало быть…

Я спрятал паспорт в один карман, заляпанные грязными разводами карточки документов – в другой, и отошёл в сторону. Горький комок снова подступил к горлу, потом обвалился. Но теперь в этой стыдной горечи были нотки кофе и чего-то забытого, детского. Как привкус осеннего леса, где пахнет мокрой гниющей плотью, древесной корой и грибами.

Осень, осень, ну давай у листьев спросим…

– Пошли, пошли, герой, – тихо приговаривал второй полицейский, помогая парню подняться, нашарить за ящиком короткий изогнутый костыль, больше похожий на деталь офисной мебели. Картонка упала им под ноги, они топтали её тремя ногами, не обращая внимания. – Для выяснения личности. Всё узнаем: как жил, с кем воевал.

Я посмотрел на парня, он, подняв голову – на меня. И мы поняли друг друга. Есть что-то общее у всех, кто часто видел чужую смерть.

Баба между тем была счастлива. Повизгивая, она что-то вкручивала старшему лейтенанту, размахивала руками, пакетом, зелёные былинки лука время от времени подлетали в воздух. Полицейский слушал её и – не слышал.
Это было понятно.

А ещё мне было понятно, что сейчас он от неё избавится, и мы вместе – сперва она, довольная произошедшим, – а затем и я пройдём до Ильинской площади, там она свернёт налево или направо.

Не важно.

Я всё равно буду идти за ней, спокойно, не привлекая внимания. И найду момент, когда вокруг не будет зрителей. В подворотне это случится или в подъезде – я не знаю.

Это тоже не важно.

Я не стану обгонять её и заглядывать в лицо, ловя взгляд пустых поросячьих глаз. Ничего нового там не увидеть. Я ударю сзади ножом – он уже рвётся в руку. Коротко. Зло. Так что на цветастой куртке даже и не рассмотреть сразу порез и пятно крови – только потом, когда приедут «скорая» и такие же замотанные менты. Может быть, эти же самые.

А горький комок наконец провалится вглубь меня и растает. До следующего раза, когда мне снова помешают видеть листья под ногами.

Наверное, за меня тоже кому-нибудь станет стыдно, но это я вытерплю.

Юрий В. Жуков, 2020

Мысли предистинно-новогодние

Канун СНГ. Суперхолода ещё нет, а ёлку палку я позавчера выкинул. Настроение нейтральное. Но денег почти нет. Жду зарплату.

Вдохновения творческого тоже нет.На Автор-Тудей начинается долгое Затишье. Может быть до февраля...

Читать тоже не хочется. Нет настроения на чтение. Вот знаю, что буду ругать снега и морозы, но вот хочется идти на работу по скрипучему снегу, любоваться деревьями в снежных шубах и снова верить в волшебство.

А пока всё серо и нейтрально. И экономия экономия. А хочется тортик Наполеон, хочется стаут - но не шотландский. Шотландский слишком мягкий.

Слов просто нет

Америка сошла с ума. Америка покраснела. Америка заставляет нормальных людей бороться силой оружия за свои свободы и права. Я в шоке.

Январь 2021

Фимочка не ходи на работу без зонта. Таки зиму никто не отменял.

И как вам Трамп? Не наш он человек. Ой вэй не наш.

Женщина, а ваши куры мраморные?
Нормальные куры.
Нет нет. Судя по цене, это деликатес с японского острова Херото.

Вы так бедны, что в борщ добавляете бульонные кубики? Вы глубоко заблуждаетесь. Я прогресивный эковеган.
Как интересно теперь нищеброды называются.

Клара я люблю вас.
Я не могу вот так и здесь. Мой папа кандидат наук.
Тогда давайте проведём демографический эксперимент.

Точное время не подскажите?
Я так похож на физика и астронома?

Таки вот

И было пророчество Аароново - когда народ Израиля будет побеждать соперников своих в хоккее, а время земное ускорится, то падёт величие страны Вавилонской за Дальним морем и Хендрикс будет играть в России, за Спартак, а Одноклассники займут место Фейсбуково.

Погода кукукнулась

Погода сошла с ума. Горлицы гукают. В январе Карл. Хотя чему я удивляюсь. Люди пишут в соцсетях, что вчера в Атажукинском Саду видели грачей. А синоптики обещают к часу дня +15 градусов. Март месяц в середине зимы.

Джонни снова пойдут на войну.

В США произошёл тихий госпереворот. С помощью махинаций и преступлений клинтониты фактически узурпируют всю власть в стране. Формально им не подчиняется верховный суд США, но судьи-республиканцы безвольно позволяют либеральным силам за спиной старого маразматика Байдена, установить свой тотальный политический диктат.

Остались только республиканские штаты, а точнее местные правые избиратели. Они в отличии от своих безвольных лидеров, готовы любым путём бороться за своё право на свободу. В самое ближайшее время, в США может начаться вторая гражданская война. Почти половина граждан США ненавидит Байдена и клинтонитов за его старческой фигурой. Люди не хотят слушать капитулянтов из республиканской партии.

Теперь возможно всё - сецессия, ряд вооружённых восстаний и масштабная гражданская война. Теперь никто не будет слушать пустые слова Трампа и Пенса. Люди с помощью оружия сделают свой выбор. А сами США утонут в море хаоса и жестокости. Тик-так, тик-так. Гудбай Америка.

Очень личное

Меня крестили в Севастополе в 1982 году, причём крёстными были местные западэнцы (Петро и Лэся Хоринюк) Может быть потому, их женщины так ко мне не равнодушны. Не знаю. А тут ещё несколько капель пшекской руды по линии отца моей мамы и моего деда. Не знаю. Украинки конечно хороши в любовных делах. Наши казачки в этом плане суровее - ибо мы знаем, что наши законы священный и их нарушение грозит суровой расправой. Ещё лет семьдесят назад за любовь вне брака могли убить, или, если очень повезёт, покалечить. Я слышал, что на Кубани, и сейчас загулявшую казачку, родня может закопать живьём. Мы казаки грешны, но очень боимся Гнева Божьего.

Впервые о Боге я услышал в восьмилетнем возрасте. С соседом Лёшкой гуляли по школьному нашему стадиону, трепались о всякой детской фигне и вдруг, он рассказал мне о существовании Бога. Я даже не удивился. Я ещё в дошкольные годы знал, что в темноте прячутся некие непонятные зловещие твари. Конечно должен быть Бог, чтобы защитить меня от ужаса в темноте. Я очень обрадовался тому, что не одинок и Бог защищает меня от зла. Много позже я узнал, что давно крещён. Просто мама держало это в секрете. Дед был упоротым комунякой, и она боялась его разозлить, а отец, хоть и был трепачом, но этого тоже тестю не говорил. Видно, что казачья кровь говорила моей маме - хоть ты и комсомолка, но сына надо покрестить, спасти его от пламени красного безбожия.

Будучи студентом, во время сессий я ходил в церковь и молитвенно просил Святого Сергея Радонежского, о том, чтобы он помог мне сдать экзамены. Я не был ботаном и небесная поддержка придавала мне сил. Примерно тогда я узнал, что Святой Иоанн-Воин наш семейный святой и мама научила меня особой молитве нашему родовому святому.

Шло время, я в своём духовном поиске повернул не в ту сторону. Увлёкся деревенской магией и рунической вязью. В народных заговорах я быстро разочаровался, а вот рунными практиками я увлёкся на несколько лет. Руны реально работали. Руны защищали нашу дачу от воришек и алчных соседей, помогали в работе и в личной жизни - до определённого момента - однажды я очень сильно заболел. Остался без работы и без невесты и таки догадался, что руны тема опасная и тёмная.

Но я продолжал сомневаться и заблуждаться до определённого момента жизни, когда я из своей ленности сломал руку. Гулял с собакой и вместо обхода опасного места, попёрся по ледяному взгорку. Неудачно упал и серьёзно сломал руку. С великим трудом пришёл с собакой домой и меня почти сразу, на такси отвезли в больницу. А в больнице обещали оперировать руку.

Я очень испугался, Очень Испугался. В пятницу мне сообщили, что в понедельник будет серьёзная операция в понедельник. Я стал истово молить Бога и Святого Георгия об исцеление.

Произошло маленькое чудо. Меня не стали оперировать и выписали домой. Через пару месяцев сняли гипс. Вот тогда я понял по настоящему, что Христос это Истина.

Однажды я тушил пожар на работе. Меня могло смертельно долбануть током, но не долбануло и я потушил пожар. Бог снова спас меня грешного. Через полгода меня чуть не зашибло падающим деревом и снова Господь помиловал меня.

Потом не стало мамы. Для меня это была катастрофа! Мне было очень плохо. Да ещё, и с работы меня уволили. Ничего не получалось. Я пережил ужасное лето. И только молитвы меня удержали от падения незнамо куда. Вера стала моим лекарством, бальзамом для моей души грешной.
Почти год назад произошло маленькое чудо. В день Рождества Христова мне предложили работу и я до сих пор работаю в этой компании. До этого работал в другом месте, но меня там морально терзали почти каждый день. Нынешняя работа тоже не предел мечтаний, но здесь мне лучше и зарплата выше. В ноябре к жалованью прибавили ещё четыре тысячи. В наше непонятное время это хорошо

Семейная жизнь пока не складывается, есть подруга близкая, но жениться на ней нет желания. Любовница и жена это очень разные величины. Но я верю, что Господь мне поможет и обрету я семейное счастье и продолжу своё родовое древо ещё одной казачьей ветвью. Если будет на то Господня Воля.